19 октября – день рождения Камиллы Мариам Коринтэли, поэта, переводчика, лауреата премии им. Ильи Чавчавадзе, премии им. Иванэ Мачабели, кавалера ордена Чести, заслуженного журналиста Грузии. Первый день рождения Камиллы без нее… Помним с благодарностью.
Сегодня мы перечитаем интервью, которое Камилла Николаевна дала нашему журналу три года назад. Она назвала его «Тбилиси, во мне твоя кровь…»
– Вы родились в Тбилиси и никогда не думали о переезде…
– Я – уже четвертое поколение тбилисели. Мне трудно определить, что для меня значит Тбилиси. Как я написала в одном из стихотворений, «Тбилиси – во мне твоя кровь»… Я считаю, что тбилисец – это особая национальность, особая культура. Это не просто столица, здесь аура другая. Я много ездила по всему бывшему Союзу, не раз бывала за рубежом. Той изюминки, которая есть в Тбилиси, в других городах нет. Конечно, это мое личное отношение. Но я знаю, что каждый, кто сюда приезжает, находит что-то неуловимо привлекательное, привораживающее.
– Вы всю жизнь живете в старинном тбилисском районе Сололаки…
– Я родилась на улице Сулхан-Саба. Прожила 13 лет в доме у бабушки, потому что моя мама была профессиональной певицей, пела в опере, папа с утра до ночи работал, и бабушка – редкой души человек! – нам, внукам, стала второй мамой… С четырех лет я уже читала и по-русски, и по-грузински. До третьего класса училась в 43-й школе, она была общая, то есть девочки и мальчики учились вместе, а потом нас разделили, и женская школа перешла в здание бывшей 3-й женской гимназии на Энгельса, сегодня улица Асатиани. Здания менялись, потому что шла Великая Отечественная война, и нужны были помещения для госпиталей. В конце концов, мы снова вернулись на улицу Энгельса, и я окончила уже 3-ю женскую школу.
– Чем вы занимались – помимо школы?
– Наша семья была музыкальная. Я объявила, что хочу стать певицей, и в шесть лет меня записали в музыкальную школу, на класс фортепиано. На прослушивании сказали, что у меня необыкновенные способности: абсолютный слух и подходящие руки. К тому же я уже немного знала ноты. Меня записали сразу во второй класс, а затем перевели в десятилетку для одаренных детей. У меня был очень хороший педагог, она прекрасно поставила мне руку. Мне все давалось легко – хватало всего получаса, чтобы подготовиться к уроку. Но программа-то усложнялась, и нужно было больше заниматься. А я не хотела часами сидеть за фортепиано. Если честно, всему виной была просто лень. И однажды все сложилось в мою пользу, если можно так сказать. Как-то раз я шла на тренировку (а я в параллельном режиме занималась и гимнастикой), попала под ливень, вся промокла и заболела воспалением легких. Нормального питания у нас не было, отопления не было – это ведь были страшные годы войны. Не знаю, как маме удалось меня вылечить. После выздоровления мне трудно стало заниматься музыкой, я пожаловалась маме, и она разрешила оставить фортепиано.
– А что по этому поводу думал папа?
– Он всегда поддерживал маму. У нас была дружная семья. Мой отец был кадровый военный, белый офицер. В свое время окончил кадетский корпус. Это оставило свой след, мешало в продвижении по службе, честь офицера не позволяла брать взятки, и о нем говорили, что он «портил» любое доходное место – не брал взяток.
– В семье, наверное, отмечали церковные праздники?
– Да, но без гостей и афиширования. 24 декабря, вечером, бабушка накрывала стол. Обязательными блюдами были холодец, винегрет, сациви. Я, помню, была маленькой, когда моя тетя, мамина старшая сестра, ночью, тайком, принесла елку. Тайком – потому что в 20-30 годах прошлого века в СССР велась антирелигиозная политика, и рождественская елка была под запретом. Елочных игрушек в магазинах не было. Мама с тетей сами мастерили из бумаги какие-то украшения и наряжали елку. Но в 1941 году по приказу Сталина Москву облетел самолет с иконой Казанской Божьей матери. Это был весьма неординарный поступок, но не будем забывать, что Сталин учился в духовной семинарии и был весьма интересной личностью. Я считаю, что он сделал очень много для России. Конечно, и для других республик. Грузия немало приобрела во время советской власти, но, к сожалению, были и роковые потери. В мире идеала не существует, все имеет оборотную сторону. Если задуматься – в тот период происходили страшные вещи, но люди верили в то, что делали: строили города, восстанавливали страну после войны. Сталин поднял из руин такую огромную страну!
– Но СССР все-таки распался…
– Конечно, он исчерпал себя. С самого начала Советский Союз поставили не на те рельсы. Не надо обвинять в распаде СССР кого-то конкретно, из-за грубых ошибок он был обречен изначально: когда отказались от частной собственности, начали отрекаться от определенных культурных ценностей, создавали совхозы и колхозы… Говорить на эту тему бегло, конечно, невозможно. Это предмет серьезных исследований, потому что в СССР хорошее и плохое смешивалось в один гигантский клубок.
– Вы верующая?
– Род Коринтэли довольно древний, и известно, что они были католиками. Но я находилась «между небом и землей» до конца прошлого века. Меня крестили в православии на следующий день после смерти матери. Бабушка была абсолютно огрузинившаяся армянка, которая следовала всем обычаям и традициям – тогда было принято крестить после смерти родственника, а мое «некрещеное» положение для нее было неприемлемо, она очень переживала. Вот так меня и окрестили. По большим праздникам, конечно же, я заходила в православную церковь. Однажды, на следующий день после Пасхи, мы с соседкой пошли в церковь. Но мне там было как-то не по себе, люди толкались, нас чуть не подпалили. Мы ушли, и я предложила пойти в католический храм. Войдя, почувствовала себя уютно и комфортно. Спросила служащую, когда бывает священник, когда ведется служба. Я ведь ничего не знала о церковных правилах. Вскоре я обратилась к епископу Джузеппе Паззото с просьбой принять меня в паству. Так же, как нельзя родиться второй раз, так же и креститься нельзя. И я прошла катехизацию – стала католичкой. А с 2000-го по 2019 год пела псалмы в хоре. Между прочим, я в конце 50-х я специально занималась вокалом.
– Но вы ведь к тому времени уже работали?
– Да, техническим редактором в «Литературной Грузии». Я начала работать в журнале с первого дня его основания, и спустя 40 лет ушла, так и не став главным редактором.
– А почему?
– Три года я была и.о. главного редактора. В те годы изменилось все: нужно было менять политику журнала, искать финансирование. Я готовилась к предстоящим трудностям, но в Союзе писателей решили иначе и назначили главным редактором другого человека. Я ушла, зная, что без работы не останусь. Так и получилось. Вскоре мне предложили работу в Институте иностранных языков. Я проработала там 10 лет – преподавала испанский язык.
– Как вы пришли к профессии переводчика?
– Не в один день. Испанский я полюбила с детства, наверное, потому, что в репертуаре мамы были испанские песни. Папа начал заниматься со мной немецким, но у нас как-то не получилось. Он много работал, уставал, да и немецкий мне не так уж и нравился. А испанский меня увлек. Пожалуй, Испания – эта единственная, кроме Грузии, страна, в которой я бы могла жить.
– И вы, конечно, поступили на филологический…
– Конечно, на русскую филологию, в университет. Я хорошо училась, но больше помню баскетбольную площадку. Очень увлекалась спортом. Спорт подарил мне такие качества, как упорство, воля. После окончания университета я год проработала в школе, в младших классах. Не увлекло.
– А как попали в «Литературную Грузию»?
– Кто-то посоветовал пойти в «Литературную Грузию», куда набирали штат. Журнала как такового еще не было – только комната и ответственный секретарь. Я написала заявление о приеме на работу. Через несколько дней пошла на собеседование. Нам устроили конкурс: дали на перевод по две страницы из романа Левана Готуа «Удел героев». Мой перевод оказался лучшим. Вот так я попала в «Литературную Грузию». Сначала работала корректором, а со второго номера меня назначили техническим редактором. Я была в ужасе, поскольку не знала полиграфию. Но меня успокоили, сказали, что всему научат старшие. И я отправилась в типографию, обратилась к метранпажу Ивану Ивановичу, знатоку своего дела: «Иван Иванович, я ничего не знаю! Что я должна делать?!» – «Не беспокойтесь Камилла Николаевна, все будет хорошо». Вот так и пошло. Тогда типографский процесс был сложным, работали со свинцом… Люди встретили меня очень тепло. Короче говоря, второй номер с цветными вклейками я выпустила и получила благодарность. Затем меня назначили ответственным секретарем журнала, а потом перевели в отдел переводов. «Литературная Грузия» была журналом со своей спецификой. В основном это был переводный журнал, пропагандирующий грузинскую литературу и культуру. Мы действительно трудились очень много. Старались отбирать самые яркие произведения. Это были 60-ые годы, пора, когда всем нам многое открылось, и появилась некая свобода. Это интересная эпоха, потому что литература – и проза, и поэзия – расцвела новым цветом. Кстати, рядом с редакцией «Литературной Грузии», на одном этаже, работал и журнал «Цискари», который открылся почти одновременно с нами. Там работали замечательные грузинские поэты и прозаики. Мы очень подружились.
– В «Литературной Грузии» печаталось то, что не печаталось в России…
– Безусловно. Но хочу подчеркнуть, что мы были особым журналом, и у нас существовала цензура – Главлит. И когда мы печатали Мандельштама или Волошина, то цензура вызывала на ковер главного редактора, и ему приходилось защищать журнал. Когда редактором был Тенгиз Буачидзе, произошел очередной скандал. Мы напечатали повесть Левы Челидзе, но кому-то что-то не понравилось, и повести вменили националистический смысл. В результате ответственного секретаря сместили.
— Вы публиковали самых известных современных русских поэтов.
— Это так. Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Павел Антокольский, Александр Межиров и многие другие, все они буквально хлынули в наш журнал и занялись грузинской поэзией. Надо сказать, что авторы, которые были нон грата для Москвы, у нас получали большую поддержку – и моральную, и материальную.
– Кто был самым интересным редактором в «Литературной Грузии»?
– Мы были избалованы хорошими главными редакторами. Все они имели свой шарм, были личностями – очень интересными и очень разными. Первым редактором был Константин Лорткипанидзе. Он обладал поразительным чутьем языка. Он не только довольно хорошо знал русский, но, что важнее, чувствовал сам язык. Ведь в переводе всегда очень важно найти то самое, нужное слово. И ему это удавалось. Гурам Асатиани – воплощение интеллигентности, тонкий, остроумный, замечательно образованный. Юрий Цицишвили – чудный человек, который все понимал слету.
— Вы активно занимались и общественной деятельностью…
– Да, конечно. В 1978 году в Конституцию хотели внести поправку, согласно которой государственным языком Грузии становился русский. Тогда всколыхнулась вся интеллигенция, профессура, студенты. Я принимала большое участие в составлении петиции и сборе подписей. И мы были счастливы, когда грузинский язык был объявлен государственным. Потом, например, была петиция по поводу изучения истории Грузии в школах как отдельного предмета. Их было много, протестных петиций, и все они прошли через меня и мой дом.
– Когда вы начали заниматься переводами?
– Еще в школе я стала переводить маленькие тексты. Меня всегда интересовало, как это будет звучать на русском или грузинском, английском или испанском… В 1951 году я опубликовала свой первый перевод – документальную прозу Давида Сулиашвили. Тепло вспоминаю перевод Демны Шенгелая «Фреска». Как оказалось, перевод этого рассказа уже существовал, но редакция опубликовала мою работу.
– Ваш самый любимый перевод?
– «Змеиная рубашка» Григола Робакидзе. Экскурсы в историю древнего мира, представленного удивительно красочно. Само видение этого мира на протяжении веков в некоем органическом единстве и в единстве с современностью. Поразительные краски и оттенки, полутона чувств и отношений. Скульптурная четкость характеров. Удивительно богатый, пластичный, меткий и точный грузинский язык, стиль, манера повествования. Все это очаровывало меня… Я работала с большим интересом и подъемом. Вообще я над любым переводом работаю очень много и кропотливо. Но тут я шлифовала свой перевод, как самый злой редактор.
– Что труднее переводить – прозу или поэзию?
– Это разные вещи. Мне кажется, что перевод поэзии иногда бывает невозможен. На моем опыте перевода с грузинского и на грузинский, могу сказать: в поэзии нельзя просто переводить слова – в них нужно вдохнуть дух. Ритмика, мелодика, акцентировка – очень сложные и тонкие категории. Помимо всего этого для поэтического перевода нужны какие-то другие силы. Учить переводу – глупость. Тициан писал об этом (в блестящем переводе Пастернака): «Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут / меня, и жизни ход сопровождает их». Большой запас лексики и знание языка не означают, что человек может переводить поэзию или прозу. Необходимы талант, подъем и вдохновение.
Елена Галашевская
