105 лет назад умер Александр Блок (1880-1921)

«Знойный августовский день в незнакомом городе, где почти пересохла жалкая речушка — забыл ее название… Было воскресенье. Церковь на задах нашей гостиницы возле базарной площади трезвонила всеми своими колоколами, как тройка застоявшихся лошадей. Мы голодали уже второй день. Делать было решительно нечего. Мы вышли на сухую замусоренную площадь, раскаленную полуденным украинским солнцем, и вдруг увидели за стеклом давно не мытой, пыльной витрины телеграфного агентства выставленный портрет Александра Блока. Он был в черно-красной кумачовой раме. Мы замерли, как бы пораженные молнией: нашей сокровенной мечтой было когда-нибудь увидеть живого Блока, услышать его голос. Мы прочитали выставленную рядом с портретом телеграмму, где коротко сообщалось о смерти Блока. Мысль о том, что нам никогда не суждено будет увидеть поэта, изображенного на уже успевшей выгореть большой фотографии — кудрявая голова, прекрасное лицо, белые пророческие глаза, отложной воротник байроновской рубашки, — такой противоестественной среди этого зноя, пыли, провинциального мусора на запущенной площади города, оглушенного воскресным трезвоном базарной церкви, что мы ужаснулись тому необратимому, что произошло. В один миг в нашем воображении пронеслись все музыкальные и зрительные элементы его поэзии, ставшие давно уже как бы частью нашей души. «Во рву некошеном… красивая и молодая… Нет имени тебе, мой дальний, нет имени тебе, весна… О доблестях, о подвигах, о славе… Революцьонный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!.. И Кельна дымные громады… Донна Анна спит, скрестив на сердце руки, Анна видит неземные сны… Дыша духами и туманами… И шляпа с траурными перьями и в кольцах узкая рука… Далёко отступило море, и розы оцепили вал… Окна ложные на небе черном и прожектор на древнем дворце; вот проходит она вся в узорном и с улыбкой на смуглом лице, а вино уж мутит мои взоры, и по жилам оно разлилось; что мне спеть в этот вечер, синьора, что мне спеть, чтоб вам славно спалось… Только странная воцарилась тишина… Отец лежал в Аллее Роз…» Это все написал он, он… Нас охватило отчаяние. Мы вдруг ощутили эту смерть как конец революции, которая была нашим божеством. Не в духе того времени были слезы. Мы разучились плакать. Мы с ключиком [Юлием Олешей] не плакали. Потом мы молча пошли сквозь адский зной этого августовского полудня в изнемогающий от жажды безлюдный, пыльный городской сад или даже, кажется, парк — не все ли равно, как он назывался? — шаркая босыми ногами по раскаленному гравию дорожек, и легли на дотла выгоревшую траву совсем желтого газона, несколько лет уже не поливавшегося, вытоптанного. Мы лежали рядом, как братья, вверх лицом к неистовому солнцу, уже как бы невесомые от голода, ощущая единственное желание — покурить. На дорожках мы не нашли ни одного окурка. Мы как бы висели между небом и землей, чувствуя без всякого страха приближение смерти. Чего же еще мы могли ожидать?

— Я никогда не думал, что смерть может быть так прекрасна: вокруг нас мир, в котором уже нет Блока, — сказал ключик со свойственной ему патетичностью» («Алмазный мой венец»).

***
Советская власть активно использовала имя поэта: начиная с 1918 года, Блока без конца назначали и выбирали в разные комитеты и комиссии. Тяжелые нагрузки, голод, холод подорвали его здоровье. «Меня выпили», — писал Блок. И еще: «Я не принадлежу себе, я разучился писать стихи и думать о стихах». Он жаловался на боль в ногах, одышку, «чувствовал» сердце, уставал, поднимаясь даже на второй этаж. Блок сильно изменился внешне. Вот как его описывал в последний год жизни его друг Корней Чуковский: «Передо мною сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдаленно не похожий на Блока. Жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другими». У Блока развилась астма, началась цинга, его изводили бессонницы и кошмары.

12 июля 1921 года Политбюро ЦК РКП(б) отказало Блоку в выезде на лечение в Финляндию (о чём ходатайствовали Горький и Луначарский). Вместо этого вынесли постановление: «Поручить Наркомпроду позаботиться об улучшении продовольственного положения Блока».

Получив отказ, Блок уничтожил все свои рукописи и отказался принимать пищу и лекарства.

Тем временем Каменев и Луначарский добиваются положительного решения, и 23 июля разрешение на выезд подписано. Но Блок уже очень плох, и Горький просит разрешение на выезд жене Блока как сопровождающему лицу. 1 августа Молотов подписывает разрешение для Любови Дмитриевны. Об этом Горькому сообщили лишь 6 августа.

7 августа 1921 года в 10 часов 30 минут Блок умер в своей последней петроградской квартире (ул. Декабристов, 57). Ему было 40 лет.

Официальная версия была такой: поэт умер «от цинги, голода и истощения». А заключение лечащего врача Александра Пекелиса гласило: острый эндокардит, вызванный перенесенным гриппом. Через много лет врачи Ленинградской военно-медицинской академии проанализировали все свидетельства болезни и пришли к выводу, что Пекелис был прав: «Блок погиб от подострого септического эндокардита (воспаления внутренней оболочки сердца), неизлечимого до применения антибиотиков». Первый антибиотик выпустят только через 18 лет после смерти Блока…

Проститься с поэтом пришли тысячи жителей Петрограда. И несли гроб на руках целых шесть километров: до Смоленского кладбища. В сентябре 1944 года прах перенесли на Литературные мостки Волкова кладбища.
***
Свое последнее стихотворение Александр Блок написал в феврале 1921 года — «Пушкинскому дому», последний прощальный поклон Пушкину:
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук!
Звук понятный и знакомый,
Не пустой для сердца звук!
Это – звоны ледохода
На торжественной реке,
Перекличка парохода
С пароходом вдалеке.
Это – древний сфинкс, глядящий
Вслед медлительной волне,
Всадник бронзовый, летящий
На недвижном скакуне.
Наши страстные печали
Над таинственной Невой,
Как мы черный день встречали
Белой ночью огневой.
Что за пламенные дали
Открывала нам река!
Но не эти дни мы звали,
А грядущие века.
Пропуская дней гнетущих
Кратковременный обман,
Прозревали дней грядущих
Сине-розовый туман.
Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!
Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?
Вот зачем такой знакомый
И родной для сердца звук –
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук.
Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.