140 лет назад, 28 мая 1886 года, родился поэт Владислав Ходасевич.

***
Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…
Сам затерял — теперь ищи…
Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.
ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ
Я, я, я! Что за дикое слово!
Неужели вон тот — это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?
Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах, —
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?
Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть, —
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?
Впрочем — так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины — к причине,
А глядишь — заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.
Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами, —
Только есть одиночество — в раме
Говорящего правду стекла.
***
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом — освещенные тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу — и в смущеньи не знаю,
Куда бы мне руки девать.
Морозные белые пальмы
На стеклах беззвучно цветут.
Часы с металлическим шумом
В жилетном кармане идут.
О, косная, нищая скудость
Безвыходной жизни моей!
Кому мне поведать, как жалко
Себя и всех этих вещей?
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла
И слово сильнее всего.
И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье мое,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня лезвиё.
Я сам над собой вырастаю,
Над мертвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звезды челом.
И вижу большими глазами —
Глазами, быть может, змеи, —
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает — Орфей.

«Ходасевич, хотя он и не самого первого ряда поэт, представляется мне очень важным голосом, очень важной нотой XX века. «Тяжелая лира», «Путь зерна», «Европейская ночь» – все, что он написал в 20-е годы, это следствие перемен, которые с ним произошли. Три события, которые сломали ему жизнь и сделали его великим поэтом – это революция, переезд из Москвы в Ленинград (тогда – Петроград) и встреча с Ниной Берберовой. Я убежден, что Ходасевич – прототип Клима Самгина и что Горький сводил с ним счеты, когда писал «Жизнь Клима Самгина». Потому что он очень точно и быстро понял, что Ходасевич, конечно, позер, что он больше всего заботится о том, чтобы хорошо выглядеть, а принадлежит к интеллигентской армии «мы говорили…». Но именно поэтому Горький не мог закончить «Жизнь Клима Самгина» – он не понимал, как Самгин у него умрет. Самгин не мог умереть, угнетенный рабочей демонстрацией или раздавленный толпой. Самгин именно потому сноб, что ему не все равно, как он выглядит. Сноб не всегда хорошо живет, но он героически умирает. И смерть Ходасевича – смерть героическая. Потому что он умер без жалоб; он умер, мучаясь, и при этом умер героем. Эта смерть, конечно, стоическая. Эти его слова: «Только тот мне брат, кто так же мучился, как я» в этой солнцем опаленной стеклянной клетке, занавешенной простынями, в этой больнице для бедных, – это, конечно, страшные слова. Но при этом нельзя не признать, что это очень мужественные слова. Да, Ходасевич, который в последние часы жизни сказал Нине Берберовой: «Самое страшное – это быть где-то, где нет тебя и не знать, что с тобой», – это слова героя» (Дмитрий Быков).