По вечерам кажется, что Тбилиси способен ворожить, творить чудеса. Когда исчезает поток машин и закрываются шумные магазинчики, в неярком свете фонарей распрямляются, как в стародавние времена, поникшие дома. Исчезают со стен морщины трещин, обретает былое великолепие литье решеток и перил, преображаются подъезды, которые некогда были воистину парадными. Того и гляди, подъедут к ним экипажи на дутых шинах и важный швейцар торжественно распахнет массивную дверь… Вот, скажем, у этого дома в старинном районе, на углу Леонидзе и Мачабели. В прошлом веке мы сказали бы: на углу Сололакской и Сергиевской. Именно так оно и происходило в самом начале того века, а точнее, в 1900 году. Фамилия семейства, выгружавшего вещи, чтобы поселиться в доме (тогда он назывался просто: «дом инженера Мирзоева в Сололаках»), никому не была известна в Тифлисе. Разве что, только чиновникам местного отделения «Северного страхового общества», куда из Питера перевелся глава семьи. И была эта фамилия – Гумилевы. А самому младшему ее носителю – Николаю – Тифлис наворожил удивительные преображения.

Павел Борисович Луспекаев ушел из жизни 45 лет назад. Он прошел адовы муки тяжелейшей болезни. Покинул сцену, которая была его счастьем. Не успел увидеть, как дочь стала взрослой. Умер, не дожив трех дней до 43 лет. Всего-то 43-х… Ушел. И остался навсегда. Для тбилисцев огромная честь и гордость, что Павел Луспекаев семь лет прослужил актером Тбилисского государственного русского драматического театра имени А.С. Грибоедова. Очевидцы-зрители с неослабевающим волнением рассказывают о его невероятном обаянии и фантастической энергетике. Коллеги по сей день восхищаются луспекаевской органикой, способностью к мгновенному перевоплощению, редчайшим свойством обнаруживать правдивое и в то же время нестандартное понимание любого образа.

«Тифлис город до того мне во всех отношениях симпатичный, что я многу только поощрять всякого, желающего туда водвориться». Это слова Петра Чайковского о главном городе края, который сыграл огромную роль в его судьбе. Связь и творчества, и всей жизни великого русского композитора с Грузией настолько тесна, что выделяется даже на уникальном фоне русско-грузинских культурных взаимоотношений. А ведь ее могло бы и не быть. Грузия вполне могла стать в биографии Чайковского местом, где он просто побывал проездом или раз-другой выступил перед публикой. К счастью, как известно, история не терпит сослагательного наклонения. И Петр Ильич смог открыть для себя Грузию после того, как в 1885-м из Москвы в Тифлис переводится прокурором Тифлисской судебной палаты Анатолий Ильич – его брат. …Если жителей старинного тбилисского района Сололаки спросить о тамошних достопримечательностях, они обязательно назовут среди них ветшающий дом номер16 в конце крутой улочки, поднимающейся к горе Мтацминда. На его треснувших стенах – доска, полустертая надпись которой «говорит о славе прошлой и том», что в 1890 году здесь жил Чайковский.

Во всемирной истории театра, в том числе грузинского, есть исключительно значимые и блистательные периоды, которые связаны с определенными общественно-политическими событиями, с творческим подъемом или становлением конкретных личностей. Таким периодом был конец 60-70-х годов прошлого столетия — золотой век грузинского театра, когда начиналась новая эпоха и ставились спектакли, уже тогда вошедшие в сокровищницу грузинской культуры, и разумеется, по сей день ее составляющие. Когда рядом с именами режиссеров старшего поколения — Михаила Туманишвили, Додо Алексидзе, Лили Иоселиани — одно за другим зазвучали имена Темура Чхеидзе, Роберта Стуруа, Шалвы Гацерелия, Наны Хатискаци, Тенгиза Магалашвили, Медеи Кучухидзе, Резо Мирцхулава, Гизо Жордания, Юрия Какулия и других, стало очевидно, что в грузинский театр пришло новое, избранное поколение.

«Валечка, Валя Воинова… Язык не поворачивается назвать эту замечательную актрису Валентиной Ивановной – несмотря на юбилей, статус заслуженной артистки Грузии и многолетнее служение грибоедовской сцене. Ее легкость, молодость духа и непосредственность в общении с людьми совершенно исключают «Ивановну» и предполагают «Валечку». Именно так к Воиновой и обращаются любящие ее люди – родные, друзья, сослуживцы». Так начинается статья, написанная талантливым журналистом Инной Безиргановой к 75-летию актрисы Валентины Воиновой и опубликованная в журнале «Русский клуб». Перед тем, как приступить к работе над этой книжкой, я еще раз перечитала статью, и для меня стало совершенно очевидным, что лучшего начала мне не придумать. Я хочу поблагодарить Инну Безирганову за такие теплые слова. Интервью, которое она записала семь лет назад, очень помогло мне. Так и слышу тихий, ослабленный болезнью, голос мамы, которая вспоминает о своей семье, друзьях, коллегах, режиссерах, одним словом, о своей жизни.

Он сыграл около пятидесяти ролей в кино и почти шестьдесят – в театре. У него не было конкретного амплуа, за искусство перевоплощения в самые различные образы ему дали имя «Великий лицедей». Жена актера считала лучшей его ролью Монахова в горьковских «Варварах», сетуя, что «она, как и многие другие удачи, не сохранилась в записи». Зато есть запись спектакля, где он сыграл свою знаменитейшую роль, которая ввела его в историю мирового театра, восхищая людей во всех концах планеты – роль пегого мерина Холстомера. Ну, а в первом своем профессиональном театре он был любимцем зрителей в образе…Бабы-Яги. Сыграна эта роль в Грузии, в Тбилиси, и стала, как и толстовский конь, знаковой в театральной судьбе Евгения Лебедева, великого мастера импровизации. «Что такое импровизация? – говорил он. – Многие понимают ее как вольное обращение с текстом… Импровизация – это дорога, которую ты хорошо знаешь, и поэтому всегда можешь сойти с нее и не сбиться с пути. Импровизация идет от сегодняшнего дня: от партнера, от зала, от атмосферы жизни. Хоть 200-й раз играй – роль от этого не растет. Я от повторения получаю удовольствие: иногда иду на сцену и не знаю, как буду играть. Все зависит от того, каков зал, как настроены партнеры… Не жди большой роли, можешь прождать всю жизнь. Бери ту, что дают, и делай…»

«Грузинская жизнь» Бориса Пастернака стала легендой. О ней написаны тома. Но каждому новому поколению хочется причаститься к ее тайне, ощутить мощный заряд сплетения судеб, поэтических открытий, высоких возможностей человеческого духа. Создатель одного из самых ярких поэтических миров XX столетия кровно связал грузинскую и русскую культуру, он навсегда вписан в историю Грузии. Содружество Бориса Пастернака с целой плеядой выдающихся грузинских литераторов-современников подтверждено поэтическим словом и гражданским деянием. Возникло такое единство судеб, связей, дружб и творческих интересов писателей разных культур, направлений и дарований, спаянное радостью и бедой, какого, пожалуй, не было в богатейшей истории русско-грузинских взаимосвязей. Пастернак создал строки о Грузии, которые вошли в мировую сокровищницу поэзии, сделал грузинскую лирику достоянием русскоязычного читателя, который постигает душу народа через колдовские пастернаковские переводы. В годы сталинского террора Борис Пастернак, предвидя судьбу многих близких, рискуя собственной свободой, а, возможно, и жизнью, поддерживал своих друзей Паоло яшвили, Тициана Табидзе, Валериана Гаприндашвили и многих других. После гибели Тициана и Паоло русский поэт на протяжении десятилетий помогал их семьям, как бы продлевал жизнь ушедших собственной жизнью. Лишь он и Нина Табидзе до середины 1950-х продолжали верить, что Тициан может быть жив и вернется к ним.

Десятки фотографий лежат передо мной. Мужественные военные, известные режиссеры, популярные актрисы, знаменитые врачи, авторитетные ученые… Больше всего в этой коллекции снимков красивого молодого человека с тонкими чертами лица и умными, добрыми, выразительными глазами. Школьник. Студент. Жених. С первенцем на руках. За рукописью у письменного стола. С любимыми собаками. С мамой, с мамой, с мамой… Вглядываюсь в необыкновенный облик. Глубина и мечтательность в его глазах не исчезают, сколько снимков не перебирай, сколько к ним ни присматривайся. Поэтому порой взгляд кажется печальным, а ул ыбка — задумчивой. Но иногда в этих глазах пляшут самые настоящие чертики. А иногда почему-то кажется, что отчаянное одиночество, как ледяной сквозняк, пронзает кадр. Это фотографии из семейного архива Сургучевых-Такаишвили.