В 1940 году Булат Окуджава, когда его отец уже был расстрелян, а мать сослана в карагандинский лагерь, переехал к родственникам в Тбилиси. Учился, работал на заводе учеником токаря. «Я закончил девятый класс, когда началась война, – вспоминал Булат Шалвович. – Как и многие сверстники, отчаянно рвался на фронт. Вместе с другом мы каждый день ходили ввоенкомат. Нам вручали повестки и говорили: «Разнесете их по домам, а завтра мы вас отправим». Длилось так полгода… Наконец, сломленный нашим упорством, капитан не выдержал и сказал: «Пишите свои повестки сами, у меня рука не поднимается это сделать». Мы заполнили бланки и отнесли их домой: он – ко мне, я – к нему». В апреле 1942 года, в возрасте 17 лет, Окуджава пошел на фронт. После двух месяцев обучения в 10-ом Отдельном запасном минометном дивизионе был отправлен на Северо-Кавказский фронт. Воевал минометчиком под Моздоком, был ранен. Уже в 1986 году он вспоминал, как это произошло: «Над нашими позициями появился немецкий корректировщик. Летел он высоко. На его ленивые выстрелы из пулемета никтоне обращал внимания. Только что закончился бой. Все расслабились. И надо же было: одна из шальных пуль попала в меня. Можно представить мою обиду: сколько до этого было тяжелых боев, где меня щадило! А тут в совершенно спокойной обстановке – и такое нелепое ранение». После ранения Окуджава стал радистом тяжелой артиллерии. Награжден медалью «За оборону Кавказа». В 1943 году он написал свою самую первую песню – «Нам в холодных теплушках не спалось». Осенью 1944-го Булата комиссовали из-за тяжелого второго ранения. День Победы и свой день рождения – 9 мая 1945 года – Булат Окуджава встретил в Тбилиси, где после возвращения с фронта жил и учился на филологическом факультете Тбилисского госуниверситета. Арсен ЕРЕМЯН Из сборника военных художественно-документальных рассказов «22 июня»

22 июня 1941 года Западная граница. Село Пархачи. Где-то возле Перемышля. С утра началась война. Проснулись от бомбежки, где-то у границы. Три германских самолета обстреляли лагерь. Черные кресты на крыльях. Сейчас развернулись, лежим, ждем. Совсем близко, слышен орудийный огонь. Началась война. Бедная моя мама! 23 июня Вчера был жаркий, страшный бой. Первый бой в моей жизни. Никакого волнения не чувствовал, только кровь прилила к голове, и очень хотелось пить. В одном месте, во время перебежки, лег прямо в лужу и напился болотной воды. Если бы мама видела это! Кругом лежат трупы с продырявленными головами, из которых густой сероватой массой вытекали мозги. Со страшным карканьем над всем этим летают стаи ворон. Их пронзительные крики мешают разобраться в полетах пуль. Много осколков падают возле меня. Я еще сильнее прижимаюсь к земле и закрываю лицо руками. Немец в метрах 100-150 от нас. Ночью, под прикрытием темноты, мы отступили на несколько километров и глубоко окопались. Нуждаемся в подкреплении. Господи, спаси нас! 12 июля А может быть, тринадцатое, может быть и одиннадцатое июля, кто знает? Прошло много дней, очень много событий. Всего не напишешь, не хотелось, и вспоминаешь только кусочками. Война. Мы шли от самой границы позорным шествием, каждый день, отступая неизвестно куда. Шли, а сзади по ногам рвались снаряды, трещали автоматы и выли самолеты. Несколько раз занимали глубокую оборону, в надежде, что дальше не пустим немца, но и в таких случаях, после сильных боев, нам все же приходилось отступать. Да и понятно, у нас нет техники, вооружения, а враг вооружен до зубов. Два раза попадали в кольцо к немцам, а только ценою больших потерь уходили из-под носа. Шли в одном направлении, но не дойдя до пункта назначения, сворачивали в сторону, т.к. в этих городах уже оказывался противник. Так прошли Львов, Тернополь, Старо-Константиновку и много других городов. Черные кресты на желтом фоне везде настигали нас. По всем дорогам шли разрозненные части красноармейцев. Прошли всю Западную Украину. Надеялись, что остановимся на своей старой границе, но ничего подобного не произошло. Красноармейцы так устали, что отказывались отступать. Пусть лучше бесконечный бой, чем это позорное отступление. Но немец наступал и теснил нас все дальше и дальше. Один день людей становилось больше, а на другой – меньше, потом опять прибавлялось. Иногда в полку было 10-12 человек. Многих расстреляли, многие погибли. Шли голодные, ужасно голодные. Я до сих пор не могу понять, откуда у меня хватало нахальства, проходя мимо деревень, просить хлеба. И я просил, и многие давали хлеба, молока, яиц. Население сочувствовало нам. Каждый двигался, как мог. Иногда шли пешком, иногда передвигались на танке или лошадях. 24 июля Хочется кушать. Даже бой и смерть не так страшны, как голод. А где сейчас Миша Шубашукели? Жив он или убит? Когда мы оба уходили с нашего двора в армию, его старший брат Вано пожелал нам счастливого возвращения. Возвратимся ли мы? Где он сейчас, Миша Шубашукели? Вечер 4 августа Только что самолеты противника бомбили наши позиции. Немецкой техники становится все больше и больше. Их много, а нас горсточка, у них техника, а у нас одни винтовки. Они наступают, а у нас лишь слухи об обороне. Но все это, видимо, очень далеко, и вряд ли кто-нибудь из нас увидит эту сказочную линию обороны. Что такое, почему это так? Никто не может дать ответа. Люди устали отступать, люди устали быть в постоянном волнении за судьбу государства. Ведь мы оставляем немцам города, богатые поля, хлеба. По дорогам стоят наши танки, горят наши самолеты. Несколько дней назад мы находились в 17 километрах от Умани. Были на станции. Я зашел в большой склад муки и сахара. И так вдруг стало обидно, что все эти прекрасно оборудованные сооружения нужно взрывать, уничтожать, предавать огню. Позвали население и приказали, как можно быстрей и как можно больше растаскать по домам продукты. Люди плакали. А что нам делать, как спасти всех? 8 августа Я на территории, занятой немцами. Пишу, все как было. Шестое августа страшное число в моей жизни. И если когда-нибудь после войны я случайно вернусь домой, то часто буду вспоминать этот страшный день. С госпиталя добрался до здания школы. Надеялся найти Дато Джандиери, но его нигде не было видно. Переполз мост и вышел за деревню. Залез в трубу под дорогой и ждал наступления ночи. По мосту бежали отдельные группы запуганных, загнанных людей. Немец гонял их с места на место, поливая со всех сторон автоматным огнем. Ночь наступила не скоро. Наконец, засветила луна. Но мне нужна была темнота, и я ждал. По мосту пробежали какие-то люди с криками «Ура!» Это – свои. С трудом, преодолевая боль в ноге, прыгаю за ними. Стараюсь не отставать. С людьми все же легче. И вдруг, откуда-то из темноты, крики: «Русс, русс…!» и ужасающий, трассирующий огненный дождь. Крики, бег, топот, стоны и вопли. Разноцветные ракеты ежесекундно с яростным шипением взвиваются кругом. Бросился вправо, там меньше людей. Так началось мое ночное путешествие. Я полз, прыгал на своей доске, прижавшись к земле, лежал во ржи, снова полз, оглядываясь по сторонам. А кругом – немцы, машины, мотоциклы. В одном месте мотоциклист подъехал ко мне на расстоянии двух метров. Я забился в ров и затаил дыхание. Немец остановился, вынул сигарету, долго щелкал зажигалкой, выругался, так и не закурив, поехал дальше. Это было очень страшно. К утру я отполз довольно далеко к оврагу. Выстрелы были уже за моей спиной, и мне казалось, что я прошел кольцо. Лощина густо заросла ивняком. Здесь было тихо и спокойно. Сюда, как мне казалось, не заходила война. Здесь, возле ручья, я решил провести день, чтобы ночью опять ползти к своим, если они еще существуют. Неожиданно, в корнях ивняка, я обнаружил убитого красноармейца. Рядом с ним валялась новенькая граната. Это уже было хорошо. У меня было оружие. Потом, поискав, я обнаружил какие-то странные, плоские окопы, совсем непохожие на наши. В окопах валялись разноцветные коробки сигарет. Значит, здесь были немцы. Коробки были очень красивые. Почему-то стал их собирать. Поднялся немного выше и неожиданно заметил приближающиеся фигуры немцев. Они, не спеша, как на охоте, по колено в ромашковом поле, приближались ко мне. Не очень спешили. Один из них крикнул «Русс!» и махнул рукой. Когда он подошел поближе, я сорвал кольцо и бросил гранату. Взрыва не последовало. Немец что-то крикнул

Как-то во дворе киностудии «Грузия-фильм» после съемок я встретился с Сулико Жгенти, с которым мы вместе учились во ВГИКе и очень дружили. Так вот, разговорились мы с Сулико, тогда еще никому неизвестным, начинающим сценаристом, и он дает мне какие-то листочки, мол, почитай, что я тут набросал. Я сразу прочитал, и эти «наброски» меня просто потрясли. Сценарист фильма «Отец солдата» сам был участником войны, пошел добровольцем, попал в морскую пехоту, был ранен. Прототип главного героя – Георгия Махарашвили –реальный боец, воевал в роте Сулико. Встретились они в боях под Керчью. Фамилию герою сценарист дал в память о нем. Тот Махарашвили, виноградарь из Кахетии, был лет пятидесяти, а остальные – молодые ребята. Жгенти вложил в сценарий свои воспоминания о том, как старый солдат заботился о молодых, как весной мечтал, чтобы война поскорее закончилась, и он смог бы вернуться к деревенской работе. Когда я прочитал сценарий, то на следующее утро помчался к Серго Закариадзе в гримерную (он снимался у меня в «Морской тропе»), хотя знал, что артист не любит, когда перед съемками ему мешают сосредоточиться. Но я не мог утерпеть и стал читать ему сценарий. Сначала он слушал молча, не реагировал, потом оживился, а когда я закончил, повернул ко мне лицо с мокрыми от слез глазами: «Так он нашел сына?» И я понял, что Серго будет сниматься. Закариадзе был великий артист. На момент нашей встречи с ним – очень известный, много снимался в кино. В театре Руставели у него были ведущие роли – король Лир, царь Эдип. Смотреть его приезжали со всего Советского Союза. В работе он сам не знал покоя и другим его не давал. По своим душевным качествам идеально подходил для этой роли. Его склад мышления, глубокое знание народа были идентичны моему видению главного героя. Это должен был быть мощный человек – широко шагающий, уверенный, сильный, мудрый, с юмором и добрыми глазами. На киностудии, правда, сопротивлялись, говорили, что Закариадзе больше театральный актер, не сможет олицетворять грузина на международном уровне. Пришлось убеждать, что эту роль может сыграть только он. И он сыграл ее так, что в 1966 году за роль Отца солдата получил Ленинскую премию, в то время высшую государственную награду. И зрители отвечали ему искренней любовью, верили, что солдат Георгий – не выдуманный персонаж. Не случайно в Гурджаани памятник «Отец солдата» 14 метров в высоту. Это один из немногих киногероев в мире, увековеченных таким образом. Скульптор Мераб Бердзенишвили расположил вокруг памятника небольшие плитки с фамилиями погибших – 300 гурджаанцев не вернулись с войны. Когда памятник везли в Гурджаани, то по высоте он не проходил в тоннеле. Тогда вспомнили, что поблизости есть село, жители которого в большинстве своем –Махарашвили. Они пришли по первому зову, углубили лопатами дно тоннеля, и памятник был доставлен по назначению. Люди плакали: «Махарашвили к нам приехал!» Резо ЧХЕИДЗЕ, кинорежиссер, народный артист СССР

22 июня Ираклий Тоидзе работал в своей мастерской над вариантом иллюстрации к поэме «Витязь в тигровой шкуре». Внезапно распахнулась дверь, и в комнату вбежала жена художника Тамара. Потрясенная и испуганная, она растерянно указывала за порог, где услышала из уличного репродуктора сообщение Совинформбюро… «Война!», – только и смогла вымолвить она. Художник посмотрел на жену и сказал: «Стой так и не двигайся». И тут же стал делать наброски, один за другим… В то июньское утро Тамара стала олицетворением всех женщин, которым выпала тяжкая участь провожать сыновей на войну. И этот жест, который она, русская женщина, незаметно для себя переняла у землячек мужа, грузинских женщин, помог создать художнику его лучшее творение. По воспоминаниям сына художника, Александра Тоидзе, отец очень любил поэзию Андрея Белого. В томике его стихов Ираклий Тоидзе подчеркнул карандашом строки:«Позволь же, о родина-мать, в сырое, в пустое раздолье, в раздолье твое прорыдать»… Эти любимые художником строки отозвались в его памяти в трагические дни начала войны, и название плаката пришло само собой. Образ «Родина-мать» – это не «портрет жены художника». Это портрет Матери, в котором каждый находил черты самого дорогого лица… Уже к концу июня 1941 года плакат «Родина-мать зовет!», напечатанный миллионными тиражами, увидела вся страна. Его клеили на вокзалах и сборных пунктах, в учреждениях и колхозных конторах, на заборах и стенах. Типографии выпустили и специальный тираж «Родины-матери» –плакатики чуть меньше обычной почтовой открытки солдаты носили в нагрудных карманах гимнастерок, рядом с фотографиями матерей и жен, рядом с партийными и комсомольскими билетами, так же, как в Первую мировую войну защитники хранили при себе иконки с образом Божьей матери. Плакат «Родина-мать», как и песня «Священная война», оказывал на бойцов огромное эмоциональное воздействие, не менее сильное, чем беседы политруков, почему надо защищать Родину… Через много лет после окончания Великой Отечественной войны Ираклий Тоидзе рассказывал историю, услышанную от знакомого фронтовика. В первые месяцы войны наши войска обороняли город от превосходящих сил противника. Город отстоять не удалось. Когда бойцы покидали его, один солдат, увидев на стене полуразрушенного дома плакат «Родина-мать», воскликнул: «А как же моя мама?!». Он отстал от товарищей, снял плакат со стены, аккуратно сложил его и, сунув под гимнастерку, бросился догонять товарищей. И тут его сразила вражеская пуля… Арсен ЕРЕМЯН Из сборника военных художественно-документальных рассказов «22 июня»

В октябре 1939 года Геловани был призван в армию. Сведения о его фронтовых путях крайне скудные, хотя и сохранились письма с фронта. Пять лет он не снимал военную форму, пройдя путь от рядового, курсанта танкового училища, дослужился до капитана и командира батальона. Он включал Бессарабию, тяжелые бои в Украине, на Московском направлении. И вот белорусская земля, где нашел последнее пристанище 27-летний Мирза… Операция по освобождению Белоруссии под кодовым названием «Багратион», предложенном И.В.Сталиным, начавшаяся 23 июня 1944 года, вошла в историю ВОВ как одна из крупнейших стратегических операций той войны. 19 июня Мирза посылает домой письма – сестрам Роэне и Русудан, с фронтовой фотографией, интересуется литературными новостями, благодарит отца за полученную литературную газету. И это написано в канун грандиозных событий! Из сообщения Совинформбюро 26 июня 1944 года: «На Витебском направлении наши войска, развивая охватывающие удары с востока и юга на Витебск, завершили окружение группировки противника…» Подобного быстрого разгрома врага и продвижения вперед еще не знала история, учитывая глубоко эшелонированную оборону фашистов. За 12 дней первого этапа операции советские войска продвинулись на 225-280 километров, освободив большую часть Белоруссии. В таких экстремальных условиях довелось воевать Мирзе Геловани и его боевым друзьям, тяжело наступать на болотистой пойме Западной Двины, на занятые врагом высоты. Лето тогда было особенно дождливым. По-симоновски «шли бесконечные злые дожди». Капитан Геловани погиб 19 июля при форсировании Западной Двины. Обстоятельства этой трагедии все еще неизвестны. К тому времени Витебск, как известно, был освобожден. Вполне возможно, что Мирза был тяжело ранен в бою и позже скончался. Эти подробности еще предстоит выяснить историкам. Похоронили его в лесу, у дороги близ села Нижнее Кривино; установили на могиле фанерный обелиск с венчающей звездой, с надписью и фотографией. Но эти подробности в Грузии, к сожалению, были неизвестны. Факт, что наш земляк геройски погиб, освобождая Белоруссию! Вспомнились строки из стихотворения Бориса Пастернака: «Его живым успели вынести. Час продышал он через силу. Хотя за речкой почва глинистей, там вырыли ему могилу»… По материалам журналиста Левана ДОЛИДЗЕ Мирза Геловани Стихотворения ТЫ Ты видел, как горели небеса – горели и неслыханно и мутно, и пуля прожужжала, как оса, предпочитая друга почему-то. Он пал ничком, царапая траву. И, словно медсестра над павшим братом, вдруг тень весны возникла наяву над бледным днем, с бледнеющим солдатом. И дрожь тебя пронзила до костей, и сам ты стал слабей и уязвимей. Но вспомни путь и встреченных детей, забывших дом, забывших даже имя. В них горько все: и взгляд, и скорбный рот… И ты идешь. И кровь на белом свете. И ничего от смерти не спасет, — одно спасенье есть: убийство смерти. 1942 *** Был ночью бой. Был ночью гром. Был взрыв – как вскрик. В сплошном дыму, когда не видно ничего, вдруг где-то там, за нами, в молниях возник Тбилиси мой таким, как знали мы его. На Ортачала цвел миндаль, назло войне. Лежало солнце на Мтацминде тяжело. И ты, родная, ты опять казалась мне волшебным камнем, излучающим тепло. Смешная просьба: ты мне лучше не пиши. Я, право, знаю все, как будто вижу caм: вот кто-то за полночь во весь размах души по полю шастает, чтоб к полдню быть цветам. Уж я-то знаю: есть незыблемая связь меж светом солнца и теплом людских сердец. Когда бы пуля эта мимо пронеслась, когда б и дальше миновал меня свинец, — придя к тебе из мглы, из ада – из войны, сказал бы я: – Смотри, вот я пришел домой, и оба солнца – и победы и весны – в знак торжества стоят над смертью, над зимой. 1943 Перевод Ю.Ряшенцева ОТ МТАЦМИНДЫ ДО СМОЛЕНСКА От Мтацминды до Смоленска путь далек: Были горы, были степи и болота. Помнишь ночь? На минном поле ты залег Под огнем неумолимых пулеметов. Помнишь Днепр, Холодный, мутный, как рассвет? Осень листьями дороги устилала… Был я ранен, а остался только след – Небо Родины, как лекарь, исцеляло. …Я твой дом своим письмом не огорчил: Написал, что в битвах всякое бывает, Что охотник из Пшави не отступил, Сердце друга на войне не умирает. Сердце, нет, не умирает, как боец, Все мне кажется теперь в огне похода, Что отныне я владелец двух сердец, Что к своим годам твои прибавил годы. 1943 Перевод Ю.Полухина

Родилась Зоя Рухадзе в Крыму. Окончив 9-ю гимназию, она поступила в планово-экономический техникум, а затем работала в Симферопольском горисполкоме плановиком-экономистом. Когда Крым попал под румыно-немецкую оккупацию, Зоя вступила в группу симферопольского подполья. Участники сопротивления вручную собрали радиоприемник и распространяли листовки со сводками Совинформбюро. Благодаря знанию немецкого языка ей удалось устроиться работать в ресторан. Ей было поручено прислушиваться к разговорам пьяных немецких солдат. Кроме того, она сумела втереться в доверие к добровольцам крымско-татарского батальона. Ее принимали за свою, Зоя и там собирала сведения и вела агитационную работу. Летом 1943 года подпольная группа вышла на связь с партизанами и, получив мины, с осени стала совершать диверсии. В начале марта 1944 году при участии Зои был взорван оружейный склад и поврежден кабель – это надолго оставило фашистов без связи. Гестапо устроило массовую облаву и 10 марта 1944 года Зоя Рухадзе была арестована. Гестаповцы подвергли ее жесточайшим пыткам. Но девушка не сдала своих товарищей по оружию. Из тюрьмы она передала матери записку со строками стихов Веры Фигнер: Пусть лишь в молитвах меня поминает, Пусть лишь крестом издали осеняет – Дочь трудный путь да свершит!.. После освобождения Симферополя останки Зои нашли в одном из четырёх колодцев на месте массовых расстрелов в концлагере на территории совхоза «Красный». Ее похоронили на Старорусском кладбище. Посмертно Зоя Рухадзе была награждена медалью «За отвагу».